Труд вместо милостыни: сработал ли кронштадтский Дом трудолюбия

Третья статья цикла о Кронштадтском Андреевском приходском попечительстве. Первые две были более обзорными: они прослеживали историю попечительства по годам. Теперь же попробуем разобраться с его учреждениями более подробно и начнём с того, ради чего всё затевалось, — с Дома трудолюбия и его мастерских.

Заведений у попечительства было много, и речь о них ещё впереди. Но Дом трудолюбия строили ради одного — чтобы дать просящему не милостыню, а работу. Деньги на него жертвовали по всей России, по воззванию настоятеля Андреевского собора Иоанна Сергиева, и по этому же замыслу его судили современники.

Через три с половиной года после открытия «Кронштадтский вестник» перечислил, ради чего Дом трудолюбия заводили. Первое — дать уличным нищим ремесло и заработок, чтобы работа стала для них препятствием к бродяжничеству и попрошайничеству. Второе — увести с паперти их детей и обучить ремеслу; ради этого, пишет газета, попечительству и пришлось открыть своё начальное училище и детское убежище. Третье — дать горожанам возможность подавать не всем подряд, а только тем, кто действительно не способен работать («Кронштадтский вестник», № 45, 1886).

Тут же автор и оговорился. Даже если бы попечительство выполнило программу целиком, нищих в городе не убавилось бы: их слишком много, а Дом трудолюбия один. А в конце заметки он обмолвился о другом: на общем собрании членов попечительства двадцатого марта того года главным вопросом был полный провал ремесленных мастерских.

Дом открыли десятого октября 1882 года. Накануне совет телеграммой известил августейшего покровителя, что в четырёхэтажном здании на Медвежьей улице устроены мастерские на триста человек. Зимой в городе оставалось без заработка больше тысячи подёнщиков. А в первые три недели в мастерские приходило от тридцати восьми до девяноста четырёх человек в день.

Что же это была за работа?

Щипка пеньки

Свой выбор попечительство объясняло в первом же отчёте по Дому трудолюбия. Рассчитывали на подёнщика, который кормится тяжёлой работой в гаванях, с концом навигации остаётся без неё, а никакого ремесла не знает. Значит, и работа в доме нужна такая, чтобы её мог взять любой. Такому условию отвечало расщипывание смолёного каната на волокно: ни наставника, ни инструмента, ни здоровья оно не требовало, а на небольшом пространстве позволяло занять много людей (отчёт за 1882–1884 годы).

Выглядело это так. Старые морские канаты развязывали и делили на короткие отрезки. Рабочий брал такой отрезок, сучил его ладонью по столу, брал за концы и обдирал о вбитый в стол гвоздь; после этого волокно разбиралось пальцами и бросалось в корзину. Каждый работал в свою корзину, пеньку тут же взвешивали и выдавали несколько копеек («Кронштадтский вестник», № 32, 1885).

Порядок был не фабричный, а полумонастырский. Приём с шести утра, ежедневно, кроме воскресений и праздников, хотя при настойчивой просьбе пускали и в праздник. Пришедший переодевался в казённое парусинное платье и сдавал свою одежду в нумерованное для каждого место; если требовалось, её чинили. Работу кончали пением молитв — в первые годы в шесть вечера, в 1886 году в семь. Утром, в тишине, которую рабочие, по словам отчёта, соблюдали строго, им читали вслух книги духовного содержания (отчёты за 1882–1884 и 1886 годы).

Читал эти книги член совета Павел Якубовский — ежедневно, кроме летних месяцев, которые он проводил в море. Через двадцать лет, в отчёте за 1904 год, он всё в той же комнате: заведует мастерской и по-прежнему читает во время работы — теперь жития святых и выдержки из бесед отца Иоанна.

Платили сначала от тридцати пяти до шестидесяти копеек с пуда — смотря какой канат. Пуд и фунт здесь — меры веса: в пуде сорок фунтов, около шестнадцати килограммов; фунт, стало быть, чуть больше четырёхсот граммов. С сентября 1883 года, чтобы не возиться с дробями, положили копейку с фунта, то есть сорок копеек с пуда (отчёт за 1882–1884 годы). Ровно столько же платил попечительству порт за расщипанный для него казённый канат (отчёт за 1886 год). Выходит, попечительство отдавало рабочему всё, что получало за его работу от порта, а сырьё, жалованье вахтёра, отопление и непроданный товар покрывало из своих. Казённым канатом дело не ограничивалось: часть материала покупали сами и пеньку сбывали на сторону — когда находился покупатель.

Первое время с рабочих ещё удерживали за ночлег, баню и еду — в среднем около девяти копеек в день. Большинство при таких вычетах оставалось должным попечительству, и недоимка росла; с июня 1883 года вычеты отменили. Причину совет назвал прямо: ленивый работник делался бременем, потому что, несмотря на неоплатную недоимку, требовал себе на обед и ужин больше, чем хороший работник, старавшийся экономией в пище сберечь лишнюю копейку (отчёт за 1882–1884 годы).

И вот здесь — первое объяснение того, почему из тысячи приходили десятки. Летом подёнщина на погрузке и выгрузке в гаванях стоила рубль, а то и больше. В мастерской человек вырабатывал пятнадцать-двадцать копеек, при большом старании тридцать. Так что летом там оставались почти одни женщины — три четверти всех работающих (отчёт за 1882–1884 годы). Многие из них нащипывали по пуду в день и больше; совет отмечал, что женщины были самыми старательными и аккуратными.

Мастерская наполнялась, когда в городе не оставалось никакой работы, и пустела, когда работа появлялась. Это видно из помесячной ведомости за 1886 год: всего через мастерскую прошло 12 974 человека, из них в декабре 1 742, а в августе 546 (отчёт за 1886 год).

Кто приходил

О самих работниках известно мало. Всё, что известно, записано чужой рукой — теми, кто пускал их в мастерскую. В отчёте за 1888 год посчитаны её постоянные посетители: сто пятьдесят семь человек. Это единственный такой подсчёт, какой я нашёл за все сорок лет.

Мужчин среди них семьдесят пять, женщин восемьдесят две. По сословию: мещан пятьдесят семь, отставных солдат пятьдесят один, крестьян двенадцать, разных сословий пятеро, у тридцати двух звание не определено. По возрасту: средних лет — сто сорок один, шестидесяти и более — десять, пятнадцати и менее — шестеро. По стажу: первый год ходит шестьдесят один человек, второй — двадцать четыре, третий — шестьдесят девять, четвёртый — трое («Кронштадтский вестник», № 56, 1890).

Отсюда видно три вещи. Женщин больше, чем мужчин, — при том что заведение строилось для уличных нищих, а уличными нищими в газетных описаниях обычно оказываются старики и отставные солдаты. Треть работников — действительно отставные солдаты. И почти половина держится в мастерской третий год подряд: для этих людей расщипывание каната было не выручкой в плохую зиму, а тем, чем они жили. Шестерым из них было пятнадцать лет или меньше.

В январе и феврале 1888 года приходило до восьмидесяти человек в день, бывали дни по сто двенадцать; в августе — тридцать восемь, и почти одни женщины. Отчёт объясняет это по-своему: посетители пенькощипной в то же время занимаются и нищенством.

Были и другие объяснения. Годом раньше выступил читатель, подписавшийся «П. Ш.», человек, судя по всему, близкий к попечительству. По его счёту выходило так: раз люди идут щипать пеньку даже летом, когда в городе есть заработок получше, значит, они не хотят просить и предпочитают ничтожный, но честный и верный заработок («Кронштадтский вестник», № 112, 1887).

Кто прав, по этим числам не решить. Они рассказывают, сколько человек пришло, и ничего не говорят о том, чем те же люди были заняты в остальные часы.

Год одного читателя

В марте 1885 года «Кронштадтский вестник» напечатал в двух номерах очерк «Во „Дворце“ Трудолюбия» за подписью «М. М.». Сам он был из скептиков и сомневался, выйдет ли из затеи толк. Дом пошёл смотреть в будни, когда там идёт обычная работа.

Он обошёл всё: кухню, где ему налили на пробу постных щей, сапожную, где цены показались ему дороговатыми против казарменных, переплётную с томом «Нивы» на столе. А потом зашёл туда, где щипали пеньку. «Комната полна народом, и первое впечатление — неприятное. Прелый воздух, грубые доски с наколоченными гвоздями вместо столов и за ними грязные оборванные люди. Женщин не меньше, чем мужчин; на лице и костюме каждого — печать крайней нищеты, изможденности и покорности своей доле».

По словам провожавшего его члена попечительства, работы в доме не было совсем: «Только на пеньке и выезжаем». Объясняет он это так. «Клиенты этого учреждения являются сюда, уже растеряв по дороге жизни и силы, и способность к труду, и часто свои познания в ремесле. Ещё чаще они являются вовсе без всяких познаний или с такими, которые ни к чему не пристроишь. Что вы будете делать, например, с резчиком, кондитером, чертёжником, скульптором? Явится человек с такой профессией, что едва выговоришь; устраивайте ему мастерскую, заводите инструменты, а он возьмёт да и сбежит. Наконец, в лучшем случае, если дело и пойдёт на лад, — куда, спрашивается, сбывать вырабатываемые редкостные продукты? Корзиночек и стульев, например, „Дом Трудолюбия“ заготовил массу, но покупателя нет как нет» («Кронштадтский вестник», №№ 29 и 32, 1885).

Впечатление у него осталось лучше, чем он ожидал, и очерк он закончил пожеланием долгих лет. А через несколько недель вышел отчёт попечительства. «Прочтя и вникнув в отчёт попечительства, я несколько охладел в своём взгляде на это учреждение», — писал М. М. в следующей своей заметке, «Разбрасывающейся благотворительности» («Кронштадтский вестник», № 42, 1885).

Здесь он говорит уже как жертвователь. Деньги собирали на дом для рабочих, а в четырёхэтажном здании рабочим отведено два этажа, считая с подвалами — полтора; остальные два с половиной, самые удобные, заняты убежищем, пристанищем, яслями, школой, лечебницей — учреждениями добрыми, но к основной задаче посторонними, о которых при подписке не было речи. Почти половина дома, по его счёту, ушла под квартиры смотрителя, надзирательницы, учительниц и прислуги, около трети бюджета — на жалованье им. А из почти тринадцати тысяч предполагаемого годового расхода на содержание мастерских ассигновано пятьсот рублей. Цифра эта — его прочтение сметы, а не итог отчёта: по ведомости за первый год на одну пенькощипную ушло больше полутора тысяч. Остальные его цитаты из отчёта точны.

А цитирует он вот что. Дело организации ремёсел затрудняло попечительство, потому что это «дело новое, совсем незнакомое членам совета». Рабочие шли охотно и в большем числе, так что совету пришлось задуматься над сбытом изделий. И результатом этой думы, пишет М. М., ставя восклицательный знак в скобках, явилось сокращение производства — уменьшение числа рабочих до такого, которое не давало бы убытка попечительству.

Отчёт это подтверждает. Дело клейки бумажных кульков-картузов и пакетов пришлось «сначала сократить, а потом, к сожалению, и совсем уничтожить»: рыночная цена картузов, изготовляемых машиной, очень низка, и конкурировать с ней ручным производством невозможно. В женской мастерской изделия тоже продавались туго, и совет постановил уменьшить число приходящих работать до двадцати пяти. Корзиночная продержалась до мая 1884 года и закрылась с отъездом мастера на родину (отчёт за 1882–1884 годы).

Заведение, созданное ради того, чтобы дать работу как можно большему числу людей, вынуждено было это число ограничивать: каждый лишний работник увеличивал убыток. Чем лучше оно исполняло свою задачу, тем дороже это обходилось.

Ответили ему через номер, за подписью «Член попечительства» («Кронштадтский вестник», № 43, 1885). Довод его был такой: как бы ни была прекрасна идея сама по себе, если провести её нельзя, незачем и добиваться её осуществления. И дальше — признание: непривычка посадских к ремёслам сказалась с первого шага, и мастерские мало-помалу доказывали свою несостоятельность, что подтверждает и сам отчёт. Испытав неудачу приучить посадских к труду, попечительство пошло к той же цели не прямым, а кружным путём — через школу, больницу, ясли, чтения. Если ничего нельзя сделать для порочных, но бедных родителей, надо спасти их детей.

От основной идеи, настаивает он, попечительство вовсе не отказалось: путь стал кружным, зато более твёрдым и верным.

Ещё через год, в апреле 1886-го, М. М. напечатал заметку «Что же такое „Дом Трудолюбия“?». Он предлагает различать две вещи: идею Дома трудолюбия, то есть мечту о нём, и действительное учреждение. Мечта осталась мечтой, идея не достигнута ни в малой степени, задача осталась нерешённой. Всевозможные мастерские были открыты и закрыты, и вставал уже вопрос об уничтожении единственного оставшегося для нищих труда — щипки пеньки. Теперь, пишет он, всякий может убедиться своими глазами: Дом трудолюбия — приют для бедных детей обоего пола, принадлежащий приходскому попечительству. Деньги на постройку собирали по всей России с единственной, строго определённой целью — устроить труд для нищих. Но за крушением этой цели и за отсутствием хозяина здание как-то само собою перешло к попечительству, и оно переделало дом сообразно своим домашним нуждам: поместило детский приют, школу, лечебницу, устраивает обширную домовую церковь. А чтобы детям не сидеть без дела, для них заведены крошечные мастерские: девочки шьют, мальчики переплетают. В подвале — дешёвая кухня для нищих («Кронштадтский вестник», № 32, 1886).

С этого он и начинает заметку: дама в дурном расположении духа, встретив на улице нищего, посылает его в Дом трудолюбия. «Лентяй! Работать не хочешь! Ступай к отцу Иоанну!»

Почему не шли

Спор шёл в газете пять лет, и это был спор читателей между собой. Распорядительный совет за всё это время не выступил ни разу — во всяком случае, ответа от его имени я не нашёл.

Летом 1887 года в газете писали про нищих у собора: они совершенно завоевали себе места у решётки канала и при выходе из Екатерининского сквера, и это, по-видимому, одни и те же лица, большей частью старики, больные и дряхлые. Автор не обвинял — спрашивал, неужели их нельзя куда-нибудь пристроить («Кронштадтский вестник», № 76, 1887, подпись «Икс»).

Весной 1889 года там же появился спокойный разбор под заглавием «Нечто о деятельности „Дома Трудолюбия“». Попытки доставить работу людям, живущим подаянием, нельзя назвать удачными, и вина тут не распорядителей, которые всегда исполняли свои обязанности добросовестно. Причина в другом: деньги на дневное пропитание можно получить, постояв несколько часов на церковной паперти и не затратив ни малейшего труда. Способ этот настолько легче и выгоднее платы за правильную работу, что посадские при всей своей неразвитости отлично понимают его выгоды и на работу идут неохотно, не желая обременять себя и быть под контролем. Оттого мастерские и пустуют («Кронштадтский вестник», № 46, 1889, подпись «Лапин»).

Что стояло за словами «быть под контролем», описано выше: казённое платье вместо своего, нумерованное место для сданной одежды, вахтёр, который взвешивает сделанное и ведёт журнал, чтение и молитвы. Паперть ничего этого не требовала.

В 1890 году попечительство защищали. Да, соглашался один из защитников, частные съестные лавочки и ночлежные дворы с ним успешно соперничают, — и объяснял почему: обстановка таких заведений приурочена к уровню посадского, там он среди своих, а Дом трудолюбия хочет его исправить, пробудить в нём совесть и самолюбие. Дальше идёт сравнение: в частном ночлежном дворе за пятак человек получает грязь и беспокойство, в Доме трудолюбия за три копейки — чистое помещение, отдельную койку с подушкой, умывальник, мыло и полотенце, и многие всё-таки выбирают пятак. А объясняет он это пьянством: в кухню приходит трезвый люд, а выпивший идёт туда, где водка под рукой («Кронштадтский вестник», № 83, 1890, подпись «— ский»).

Довод покрупнее нашёлся в том же году, под заглавием «Пёстрые заметки»: попечительство есть, собственно, совет, распоряжающийся деньгами отца Иоанна, а прочие жертвователи участвуют в бюджете в скромной пропорции, и требовать от такого учреждения переустройства городской жизни не вполне уместно. Город между тем требовал: перед попечительством стояла ясная задача — превратить кронштадтское тунеядство в трудящиеся классы, а его хватило только на пенькощипную и клейку бумажных картузов («Кронштадтский вестник», № 84, 1890, подпись «В—ий»).

Насмешка про картузы была свежей. Картузную закрыли в 1884-м, но в 1889 году один из членов совета предложил открыть её снова, и её открыли. Результат описан в той же газете: бумага получена, наклеены сотни и тысячи картузов, и лежат они как ненужный хлам в кладовых Дома трудолюбия, а работать пошло всего шесть человек. Автор заметки прибавляет: хорошо ещё, что шесть, — что было бы, если бы явились десятки («Кронштадтский вестник», № 68, 1890)?

Что попечительство признавало само

Совет не спорил в газете, но в отчётах сказано больше, чем в любой из заметок.

Отчёт за 1888 год признаёт: опыт показал, что, несмотря на щедрую раздачу денежных пособий, нищенство в городе не уменьшается, а скорее увеличивается; бедных является всё больше, и расходы попечительства на этот предмет растут из года в год, составляя теперь двадцать четыре процента всего годового бюджета. Там же — о мастерских первых лет: «в настоящее время уже не существующих, кроме пенькощипной» («Кронштадтский вестник», № 143, 1889).

К той же странице приложена таблица розданных пособий по годам. В 1878 году их выдали на пятьсот восемьдесят три рубля, в 1885-м почти на три тысячи, в 1888-м на четыре с лишним. Учреждение, созданное, чтобы заменить милостыню работой, год за годом увеличивало милостыню и само на это указывало.

В Страстную пятницу 1890 года раздавали ежемесячные пособия престарелым, от двадцати пяти копеек до рубля. Выдавались они только дряхлым и убогим, имевшим свидетельства врачей о неспособности к труду (отчёт за 1885 год), — то есть ровно тем, кого программа 1886 года называла единственно достойными подаяния, — и выдавались с целью прекратить прошение милостыни. «Но так как этим дело не достигнуто», — сказано в газетном изложении постановления, — совет решил раздачу прекратить и заменить её обедами на народной кухне и платой за углы, по наведении точных справок («Кронштадтский вестник», № 43, 1890).

Попечительство, иначе говоря, само сделало то, чего требовало от горожан: отделило неспособных к труду от способных, заручилось врачебными свидетельствами, платило только первым — и через несколько лет эту статью закрыло, потому что нищенства она не прекратила.

В том же отчёте о Пасхе приведена сцена, которую газета сочла нужным сохранить: явилась посадская, изрядно выпившая, просила денег на опорки; ей предложили сами вещи, но она, как бы обиженная, вместо вещей просила хоть пятак, и в этом ей отказали.

Что выросло из мастерской

Ночлежный приют завёлся при самой пенькощипной. В 1885 году это была наёмная квартира на пятьдесят два человека, открытая с первого ноября по первое апреля, за двадцать пять рублей в месяц; предназначалась она, как сказано в отчёте, главным образом для рабочих мастерской, и весь годовой расход на неё составил сто двадцать шесть рублей (отчёт за 1885 год). В 1886-м — пятьдесят мест и первая плата с ночлежников: две копейки с пенькощипов, три с посторонних (отчёт за 1886 год). В 1887-м приют работал сто семьдесят пять дней, ночевало в нём обычно от тридцати до сорока человек («Кронштадтский вестник», № 11, 1889).

В том же 1887 году попечительство решило построить свой дом на триста человек и попросило город помочь: по смете выходило двадцать две тысячи рублей, своих было десять. Дума, «вполне сочувствуя», постановила рассмотреть просьбу при обсуждении сметы на следующий год («Кронштадтский вестник», № 102, 1887). Мещанское общество, несмотря на то что большая часть призреваемых в учреждениях попечительства были кронштадтские мещане, отказалось от всякого участия («Кронштадтский вестник», № 11, 1889).

Спор перешёл в газету. Читатель, подписавшийся «А. Р.», доказывал, что новый приют — мера не только лишняя и дорогая, но прямо опасная: он привлечёт в Кронштадт новые толпы пришлого люда и уничтожит общественную безопасность. Посадские, по его мнению, — балованный народ, стянувшийся в Кронштадт из укромных уголков матушки-Руси ради лёгкой наживы, а задерживают его в городе трактиры с оргиями и размалёванные женщины. Нужны, писал он, дельные, сильные и суровые меры, чтобы выселить из города подозрительных и ненужных людей («Кронштадтский вестник», №№ 106 и 107, 1887).

Ответили А. Р. дважды. Сначала газета напомнила, что летом в Кронштадт стекается масса пришлого рабочего люда на погрузку и разгрузку судов, что многие остаются на зиму и что трёх существующих приютов всегда не хватает; там же приведены слова одного из таких людей, знавшего город больше пяти лет: перебьюсь кое-как зиму, а там доберусь до Астрахани или Ростова, говорят, там нуждаются в нашем брате («Кронштадтский вестник», № 110, 1887).

Потом ответил П. Ш., уже знакомый нам защитник попечительства («Кронштадтский вестник», № 112, 1887). Он сослался на отчёт кронштадтской мещанской управы: к первому января 1884 года к городу было приписано 32 828 душ мещанского сословия. До 1876 года приписаться можно было беспрепятственно, по желанию, и не знающие ремесла охотно приписывались к портовым городам, где нужны рабочие руки; только с 1876-го Кронштадт вошёл в число городов, куда без согласия общества приписка не дозволяется. По закону эти люди считаются коренными жителями, выселить их некуда, и объяснять их скопление сентиментальной благотворительностью нельзя.

Построили приют всё-таки без города. Торги назначали дважды, желающих не явилось; подряд отдали М. Л. Коршунову с прибавкой пяти тысяч против сметы. Совет упрекнули за то, что он сдал стройку подрядчику, вместо того чтобы вести её самому («Кронштадтский вестник», № 69, 1888, подпись «Член попечительства»). Ответил член совета А. Григорьев: из шестнадцати тысяч первоначального сбора частных пожертвований было только пятьсот двадцать шесть рублей, остальное дал отец Иоанн, а его желанием было строить подрядом и сдать оптом Коршунову. «Совет исполнил только волю отца Иоанна» («Кронштадтский вестник», № 75, 1888).

Заложили дом тринадцатого июня 1888 года: отец Иоанн опустил в основание пять кирпичей и пять монет всех достоинств, от пятачков до серебряного рубля («Кронштадтский вестник», № 72, 1888). Освятили семнадцатого октября 1889 года, в годовщину спасения царской семьи при крушении поезда. Обошёлся дом в двадцать семь с четвертью тысяч рублей, из которых двадцать шесть с половиной дал отец Иоанн («Кронштадтский вестник», № 143, 1889); в отчёте за следующий год та же постройка оценена в двадцать девять тысяч, и отчего она подорожала, я найти не смог.

В 1889 году приют впервые работал в собственном доме и круглый год: ночлегов набралось двадцать тысяч. В 1890-м — 39 911. Тогда же он начал приносить доход: платы собрали около тысячи двухсот рублей, израсходовали триста, чистой прибыли вышло почти девятьсот («Кронштадтский вестник», № 18, 1891). Мастерские же все до одной работали в убыток.

К этой прибыли нужна оговорка. Триста рублей на сорок тысяч ночлегов — три четверти копейки за ночлег — означают, что жалованье служащим и отопление в счёт не вошли: в отчёте за 1904 год расход ночлежки составляет уже пятьсот тридцать четыре рубля, и четыреста четырнадцать из них — жалованье. Но даже с поправкой картина не меняется: единственное заведение попечительства, которое само себя окупало, было то, где человеку не предлагали ничего, кроме ночи под крышей.

Быт там был небогатый. Летом 1890 года в освободившемся помещении открыли ещё один приют и купили пятьдесят циновок — стелить на пол, потому что кроватей не было. Тогда же для вещей ночлежников нашли место в сарае: зимнее платье они до того держали при себе на койках («Кронштадтский вестник», №№ 60 и 66, 1890).

К 1904 году в приюте ночевали 29 617 раз, и появился второй разряд: особое помещение для более состоятельных ночлежников по десять копеек, с тюфяками и подушками, — им воспользовались тысяча девятьсот двенадцать раз (отчёт за 1904 год).

Три цели и что с ними стало

Прошло тридцать лет, и о каждой из трёх задач, названных в 1886 году, можно судить по делу.

Превращать уличных нищих в работников. Не вышло. Мастерские, заведённые в 1882 году, к 1888-му перестали существовать, кроме одной; картузная умерла дважды; корзиночная пережила своего мастера на несколько недель; сапожная и переплётная превратились в место, где двое-трое мальчиков из убежища учились ремеслу. Сапожную потом открыли заново, и она пережила все прочие: она работала и в 1911 году, и в 1916-м. Осталась пенькощипная, и она в самом деле работала: в 1886 году через неё прошло 12 974 человека, в 1887-м, по отчёту, 17 246, в 1889-м 16 505. Но это выходы, а не люди: постоянных посетителей было полторы сотни, и половина из них ходила туда третий год подряд. Нищенство на улицах при этом не уменьшалось, и попечительство написало об этом в своём отчёте раньше и прямее, чем его критики в газете.

Причин было несколько. Летом городская подёнщина платила вчетверо-впятеро больше. Зимой паперть давала то же самое без работы и без надзора. Изделия было некуда девать: ручной картуз не мог соперничать с машинным, а корзины и стулья лежали непроданными. Совет, по собственному признанию, брался за дело, незнакомое его членам. И само дело было устроено так, что чем больше людей приходило, тем дороже это обходилось учреждению.

Отвлекать детей от паперти. Дело к детям и перешло. К 1886 году в сапожной и переплётной учились двое-трое мальчиков из убежища, в женской шили девочки — вот и всё, что осталось от мастерских. Школа при доме была немаленькая: в 1884 году в ней числилось сто пятьдесят девять учеников, а курс окончили пятеро мальчиков и пятеро девочек («Кронштадтский вестник», № 42, 1885). Ясли, заведённые для детей работающих матерей, попечительство закрыло: опыт показал, что местной бедноте они не нужны (отчёт за 1885 год). А ушли ли при этом дети с паперти, по источникам не видно — такого счёта попечительство не вело. Сама школа и убежище — предмет следующей части цикла.

Сделать так, чтобы горожане подавали только неспособным к труду. Эта цель требовала отделения одних от других, и М. М. в 1886 году возражал как раз по этому счёту: он считает лишним отсылать в Дом трудолюбия ту сумму, которую в состоянии дать бедным сам, потому что Дом сделает с его деньгами ровно то же, — раздаст по копейкам; нищих он не регистрирует и подаёт прямо толпе.

Как этого добиться, в газете писали ещё в феврале 1886 года, с готовым примером — ревельским обществом против обеднения и нищенства. Вступая в него, человек обязывался не подавать незнакомым, а на дверях жилища прибивал железную дощечку с надписью, объяснявшей просящему всю напрасность его просьб в этом месте («Кронштадтский вестник», № 27, 1886, подпись «Скептик»). Дощечек в Кронштадте не завели. Марки, которыми попечительство предлагало заменять денежное подаяние, вызвали тогда же вопрос: как их подавать, если от Петербургских ворот до Медвежьей улицы идти через весь город, а извозчик берёт за такой конец пятнадцать копеек?

Билеты вместо подаяния попечительство стало продавать в 1892 году — об этом шла речь во второй статье цикла. Подаяния они не заменили: за весь 1904 год их предъявили в столовую и ночлежный приют всего на тысячу шестьсот рублей.

Зато у самого попечительства такой разбор был заведён: ежемесячные пособия оно платило только тем, у кого было врачебное свидетельство о неспособности к труду. И в 1890 году эту раздачу прекратило, потому что прошения милостыни она не остановила.

Пенькощипная дожила до конца. В 1897 году её чуть не закрыли из-за цены, которую платил порт. В 1904-м через неё прошло шесть с лишним тысяч выходов, в 1911-м — четыре с половиной тысячи: около полутора десятков человек в день. Работала она и в 1916 году. Мастерская, ради которой строили дом на триста мест, доживала век как комната, куда приходило полтора десятка стариков и где им читали вслух.

А то, что задумывалось приложением к мастерским, оказалось главным. Ночлежный приют из наёмной квартиры на пятьдесят два человека вырос в четырёхэтажный дом и в сорок тысяч ночлегов за год и был единственным заведением попечительства, которое себя окупало. Про народную столовую отчёт за 1904 год говорит то, чего не сказал ни об одной мастерской: из всех учреждений Дома трудолюбия она — необходимейшее, десятками лет доказавшее свою полезность.

Строили ради мастерских, а пригодился дом ночлежкой и столовой. Человека, которого не удалось превратить в работника, удалось накормить и уложить спать. Это меньше, чем обещали в 1886 году, — но одних только ночлегов в приюте набиралось к 1890 году почти сорок тысяч за год.

Из тысяч людей, прошедших через мастерские, в печати высказался только один: бывший подёнщик Дома трудолюбия А. И. Таратин, приславший из Нарвы к именинам отца Иоанна 1891 года стихотворение, которое капитан второго ранга Шеман прочёл вслух в зале («Кронштадтский вестник», № 123, 1891). Там двадцать с лишним строф, и все они — о славе отца Иоанна, о любви народной и о том, как молва о его делах доходит до отдалённейших селений. О работе, заработке и мастерской нет ни слова. Чем была для них самих та комната с наколоченными в столы гвоздями, не записал никто.

Алексей Шипилов,

октябрь 2026 г.

---

Список использованных источников

1. Отчёт о деятельности Кронштадтского Андреевского приходского попечительства за время от 12 октября 1882 года по 1 января 1885 года. Кронштадт, 1885.
2. Отчёт о деятельности Кронштадтского Андреевского приходского попечительства с 1 января 1885 года по 1 января 1886 года. Кронштадт, 1886.
3. Отчёт о деятельности Кронштадтского Андреевского приходского попечительства с 1 января 1886 года по 1 января 1887 года. Кронштадт, 1887.
4. Отчёт о деятельности Кронштадтского Андреевского приходского попечительства по «Дому трудолюбия» в память в Бозе почившего Императора Александра II и другим его учреждениям с 1 января 1904 года по 1 января 1905 года. Кронштадт.
5. Отчёты за 1887, 1888 и 1889 годы; использованы по изложению в «Кронштадтском вестнике».
6. Отчёт за 1911 год; хранится в Российской национальной библиотеке, использован по изложению в очерке Ф. А. Тимофеевского.
7. «Кронштадтский вестник», морская и городская газета. Использованные номера: 1885 — №№ 17, 29, 32, 42, 43; 1886 — №№ 27, 32, 45; 1887 — №№ 76, 102, 106 и 107, 110, 112; 1888 — №№ 69, 72, 75; 1889 — №№ 11, 46, 123, 143; 1890 — №№ 43, 56, 60, 66, 68, 83, 84, 133; 1891 — №№ 18, 123.
8. Кронштадт на 1916 год. Справочная книга.
9. Тимофеевский Ф. А. Краткий исторический очерк двухсотлетия города Кронштадта. Кронштадт, 1913.

---